сената], принятый при Клавдии, который осуждал на рабство свободных женщин, вступавших в связь с рабами. Поскольку ничто так не способствует развращению молодежи, как легкость получения денег в долг, он восстановил древние законы против ростовщиков, дававших деньги сыновьям знатных семейств, лишив их права требовать уплаты даже после того, как должник становился хозяином себя и своего имущества после смерти отца.
Все, что отдавало изнеженностью, было ему так ненавистно, что, когда к нему явился надушенный юноша, недавно назначенный на военную должность, чтобы поблагодарить его, он с негодованием отстранился и добавил суровый выговор: «Лучше бы ты пах чесноком!» – и отменил свое распоряжение о назначении.
Его мягкость, умеренность и любовь к простоте оставались неизменными от начала правления до самой смерти. Он никогда не скрывал своего скромного происхождения и даже, казалось, нарочно подчеркивал его, сохраняя, как я уже говорил, некоторые семейные вещи и загородный домик в том виде, в каком их оставила его бабка. Нашлись льстецы, которые попытались составить ему родословную, возводя его к основателям Риети, его родины, и даже к спутнику Геркулеса, памятник которому показывали на большой дороге, проходившей через земли сабинян. Веспасиан посмеялся над ними, и это было всей их наградой за лесть.
Он был так далек от поиска внешнего блеска и роскоши, что в день триумфа над иудеями, устав от долгой церемонии, не смог удержаться и с совершенно обаятельной прямотой сказал: «Я наказан по заслугам! Какой резон в мои годы украшать себя триумфом, будто эта честь принадлежала моим предкам или я мог на нее надеяться?» Некоторые, возможно, сочли, что он зашел слишком далеко в пренебрежении к внешним почестям, когда, получив письмо от Вологеза с пышной надписью: «АРСАК, ЦАРЬ ЦАРЕЙ, – ФЛАВИЮ ВЕСПАСИАНУ», он в ответе придерживался того же стиля и, не принимая никакого титула, назвал его царем царей. По нашим понятиям, Веспасиан в этом случае как будто не поддержал должным образом императорское величие перед иностранцем. Но его ум, устремленный к сути, считал мелочностью все, что касалось чистой формальности.
Он жил просто с сенаторами, приглашал их к своему столу и сам ходил к ним. Словом, он был императором только благодаря своей неустанной заботе об общественном благе. Во всем остальном он вел себя как простой гражданин.
Он выказывал сенату как собранию такое уважение и почтение, каких не видели со времен Августа. Он регулярно посещал заседания, советовался по всем делам, и если болезнь или усталость мешали ему высказаться лично, он поручал это не квестору [должностное лицо], а своим сыновьям, которые выступали его толкователями.
Ничто в правлении Веспасиана не кажется мне более достойным уважения, чем полное единодушие, царившее между ним и его сыном Титом. Однако любители раздоров пытались посеять тень разлада. Когда Тит взял Иерусалим, солдаты, вне себя от радости, провозгласили его Императором, или победоносным полководцем, а когда он собрался уезжать, умоляли и даже угрожали, чтобы он остался с ними или взял их с собой. Некоторые заподозрили тут тайный маневр Тита и план создать на Востоке независимое от отца владение. Он прибыл в Египет и во время церемонии посвящения быка Аписа надел диадему по древнему обряду. Но этот царский знак, принятый Титом, дал повод для злых толкований. Узнав об этих слухах, он решил разрушить их поспешным возвращением в Италию. Он явился к отцу нежданно и, подойдя, сказал, словно опровергая нелепые подозрения: «Вот я пришел, отец, вот я».
Сомнительно, коснулись ли эти подозрения самого Веспасиана. Достоверно то, что в его поведении это не проявилось. Он разделил с сыном честь триумфа, сделал его своим соправителем в цензуре и трибунской власти, своим коллегой в семи консульствах. Тит был его первым министром: писал письма, составлял эдикты от имени отца. Наконец, он принял должность префекта претория [командующего преторианской гвардией]. Таким образом, Веспасиан доверил сыну и преемнику заботу о своей безопасности и жизни, и трудно сказать, кому из них эта полная искренности сердечность делает больше чести.
Великодушное доверие Веспасиана распространялось, с соблюдением всех пропорций, на всех, кто ему повиновался. Полагаясь на их привязанность, потому что знал, что заслужил ее, он отменил, еще во время войны, позорный обычай обыскивать тех, кто хотел приблизиться к императору. Ворота его дворца всегда были открыты, и Дион прямо говорит, что они не охранялись; что, по крайней мере, означает, что стража получила приказ никому не отказывать во входе.
Никогда те зловещие подозрения, которые под прежними императорами стали причиной гибели стольких невинных, не овладевали умом Веспасиана. Он был настолько не склонен к ним, что, когда его друзья уговаривали его остерегаться Меттия Помпозиана, который, как они утверждали, родился под расположением звезд, сулившим ему императорскую власть, он не только не попытался устранить его, но даже возвысил, назначив консулом, сказав: «Если он станет императором, то вспомнит, что я сделал ему добро». Однако стоит отметить, что у Веспасиана уверенность в своем гороскопе и гороскопе своих детей несколько омрачала славу этого великодушного поступка. Он настолько в них верил, что осмелился заявить в сенате: «Мои дети будут моими преемниками, или у меня не будет преемников вовсе».
Тем не менее, несомненно, что он не любил кровопролития. Бесчеловечные зрелища гладиаторских боев, какими бы узаконенными обычаем они ни были, казались ему тем, чем они и являлись, и не доставляли ему удовольствия. Тем более он щадил знатную кровь; и если в его правление встречаются примеры казней безвинных, то либо вину следует возложить на Муциана, который некоторое время правил с абсолютной властью в его отсутствие, либо согласие Веспасиана было дано по оплошности. Даже самые справедливые наказания вызывали у него слезы.
Он не был мстительным, и даже память о нанесенных обидах не могла поколебать его кротость. Он с великолепием выдал замуж дочь своего врага Вителлия, снабдив ее богатым приданым. Один жалкий вольноотпущенник Нерона некогда оскорбил его в обстоятельствах, когда обида была особенно чувствительна. Нетерпение, с которым Веспасиан переносил позор, падавший на всю империю из-за того, что Нерон переодевался актером и театральным музыкантом, навлекло на него, как я уже упоминал, немилость и запрет появляться при дворе. Когда он спросил у Феба, исполнявшего обязанности придворного пристава, куда ему удалиться, куда идти, наглый вольноотпущенник ответил ему словом, равнозначным нашему «На виселицу». Когда Веспасиан стал императором, Феб пришел в ужас: он явился с униженными извинениями и просил пощады. Веспасиан ограничился тем, что повторил его же слова: «Ступай, – сказал он, – на виселицу».
Если он оставлял безнаказанной наглость раба, можно судить, с какой снисходительностью он терпел вольности друзей. Его терпение подвергалось испытанию со стороны Муциана, который, считая, что даровал ему империю, вел себя с ним почти как равный. Веспасиан сносил это и никогда не делал ему выговоров иначе как в кругу общих друзей. На людях же он продолжал оказывать ему все возможные знаки уважения и признательности: возвышал его и дважды, и трижды назначал консулом.
Он не обижался на шутки и отвечал тем же. Если против него вывешивали пасквили, как то уже вошло в обычай в Риме, он приказывал вывешивать ответные, защищаясь так же, как нападали, и менее заботясь о сохранении своего достоинства, чем о том, чтобы даже не заподозрили его в высокомерии.
Лишь философы вынудили его проявить к ним строгость, противную его натуре. Стоицизм к тому времени сильно распространился в Риме, и его гордые максимы, воспринятые узкими и горячими умами [1], внушали многим любовь к свободе, граничащую с мятежом, и решительное отвращение к монархии. Тиранния последних Цезарей дала им прекрасный материал для их рвения, и, не учитывая, что обстоятельства сильно изменились, они злоупотребляли мягкостью правления Веспасиана, подрывая своими речами основы власти, которую
